Нормативно-стратегический контур российской политики оперирует категорией деструктивной идеологии как угрозой национальной безопасности и традиционным духовно-нравственным ценностям, тогда как контрольно-надзорный и мониторинговый инструментарий сохраняет привязку к формально определённым составам экстремизма и терроризма; между расширенным целеполаганием и узким набором правовых триггеров образуется разрыв. Цель работы – установить, насколько действующая система государственного мониторинга и контроля способна охватывать деструктивную идеологию в той широкой трактовке, которую задают Указ Президента Российской Федерации № 809 и Стратегия противодействия экстремизму, утверждённая в декабре 2024 года. Исследование выполнено методами формально-юридического и системного анализа нормативных правовых актов, регулирующих мониторинг межнациональных и межконфессиональных отношений, ведение реестров запрещённой информации и федерального списка экстремистских материалов. Установлено, что мониторинговая функция раннего предупреждения и аналитического прогнозирования и контрольная функция надзора, блокировки и привлечения к ответственности опираются на разные правовые основания и слабо синхронизированы, а деструктивная идеология без формальных признаков экстремизма остаётся преимущественно объектом наблюдения, но не пресечения. Несовпадение объёма охраняемой категории в стратегических документах и в контрольно-надзорном законодательстве показывает, что эффективность политики достигается сближением понятийного аппарата и разграничением режимов мониторинга и контроля, а не наращиванием числа запретов.
The Russian normative and strategic framework treats destructive ideology as a threat to national security and to traditional spiritual and moral values, whereas the supervisory and monitoring toolkit remains tied to the formally defined offences of extremism and terrorism; a gap opens between a broad policy objective and a narrow set of legal triggers. The study aims to determine to what extent the existing system of state monitoring and control is able to cover destructive ideology in the broad sense set by Presidential Decree No. 809 and by the Strategy for Countering Extremism adopted in December 2024. The research relies on formal-legal and systemic analysis of the normative acts governing the monitoring of interethnic and interreligious relations, the maintenance of registries of prohibited information, and the federal list of extremist materials. It is established that the monitoring function of early warning and analytical forecasting and the control function of supervision, blocking and imposition of liability rest on different legal grounds and are weakly synchronised, while destructive ideology lacking the formal features of extremism remains primarily an object of observation rather than of suppression. The mismatch between the scope of the protected category in strategic documents and in supervisory legislation shows that the effectiveness of the policy is achieved by aligning the conceptual apparatus and by separating the regimes of monitoring and control, not by multiplying prohibitions.